19 ИЮНЯ 2025 ГОДА


ПЛОТСКОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ МАТЕРИ К БЛИЗОСТИ С ДОЧЕРЬЮ


Автор: Поль Дэни

Год публикации: 2025

Ключевые слова: девочка, гомосексуальность

Интервью с Полем Дени после психоаналитической конференции 15 мая 2025 года.

Перевод психоаналитического терапевта, супервизора, ведущей терапевтических групп Груздевой М. А. При перепубликации указание переводчика обязательно.

Здравствуйте, Поль Дени. Это загадочное название. Что вы подразумеваете под плотским принуждением матери к близости с дочерью?

Для того, чтобы прояснить свою мысль, я расскажу Вам о том, что Элен Труазье в своей статье «Эротический отпечаток матери на дочери» обозначает термином «скрытая (латентная) гомосексуальность» в психическом развитии не только девочек, но и подростков и женщин. Гомосексуальность и гомосексуальные инвестиции не ограничиваются проявлением гомосексуальности, то есть практикой гомосексуального эротизма, которая заставляет людей, сделавших этот «выбор», определять себя как «гомосексуалов» в противоположность «гетеросексуалам». Гомосексуальность и гомосексуальные инвестиции касаются каждого человека, в любом возрасте и независимо от той сексуальной практики, которая в конечном итоге будет принята.

Латентная гомосексуальность неосознаваема и не обязательно приводит к явному гомосексуальному поведению. Я думаю, что эта идея латентной гомосексуальности представляет клинический интерес для рассмотрения, особенно в связи с предложенным противопоставлением выраженной гомосексуальности и психологической гомосексуальности.



Можете ли Вы дать более точные определения этим трем регистрам гомосексуальности?

Актуальная гомосексуальность означает организацию, предполагающую сексуальный обмен с людьми одного пола, психическая гомосексуальность обозначает аффективные, фантазийные и идентификационные отношения с людьми одного пола.

Эти два течения не обязательно находятся в гармонии. Например, мне удалось наблюдать мужчину, который страдал своего рода, психологической фобией гомосексуальности — избегал мужской дружбы, избегал заботливого отца, который хотел бы научить его делать всё своими руками, — и в то же время имел множество мимолетных сексуальных контактов с мужчинами.

Идея латентной гомосексуальности относится к потоку гомосексуальных инвестиций, присутствующих в каждом человеке, даже если они не приводят к явным гомосексуальным инвестициям и поведению, но выражаются через более или менее подавленные фантазии в регистре нежности или дружбы, в переживаниях, сдерживаемых (подавленных) в отношении сексуальной цели. Они формируют гомосексуальные отношения, следовательно латентная связь, существует между матерью и дочерью (или между отцом и сыном). У девочек и мальчиков они развиваются по-разному.



Мы находим много работ о скрытой гомосексуальности у мужчин, работы о женщинах встречаются реже; кроме того, разве Фрейд не говорит, что женская сексуальность — это «тёмный континент»?

Фрейд признавал важность этих связей, соединяющих дочь с матерью. Но он говорил: «Всё, что касается области этой первой связи с матерью (...), подвергается особенно неумолимому вытеснению». Мать, первый объект любви, является «по сути первой соблазнительницей» своей дочери в сексуальном смысле этого слова: «В данном случае, однако, фантазия соприкасается с реальностью, поскольку именно мать, осуществляя телесную заботу о ребёнке, должна была спровоцировать и, возможно, даже первой пробудить ощущения удовольствия в гениталиях».

Однако к гениталиям следует добавить анальную область, в функционирование которой матери вкладывают значительные средства, связанные как с дефекацией, так и с контролем чистоплотности. Это соблазнение, непроизвольное, если оно умеренное, подхватывается активным «Я», которое попутно улавливает эти спровоцированные возбуждения, переживаемые как приятные и не подавляющие. Затем они усваиваются дочерью в процессе развития её аутоэротизма. В этом случае соблазнение матери будет инициирующим соблазнением.



Но, похоже, Вы имеете в виду ситуации, когда невольное соблазнение может быть количественно и качественно чрезмерным?

Элен Труазье проливает свет на эту тему: «Когда забота вызывает слишком сильное и слишком часто повторяющееся возбуждение, это меняет развитие фантазии. Эго неспособно контролировать внезапность вторжения (всплеска) импульса (вторжения (всплеска) сексуального возбуждения), и ребёнок оказывается не в состоянии выбрать: принять или избежать пассивности. Подчинение возбуждению и подчинение активности матери. Весь парадокс ситуации заключается во встрече с удовольствием, которого невозможно избежать, и поэтому оно переживается амбивалентно, в связи с потерей контроля как над объектом, так и над отношением к нему, а также над собственным возбуждением и контролем сфинктера».

Таким образом, в этих переживаниях маленькой девочки и в том, как она воспринимает или представляет себе удовольствие, которое получала мать, оказывая ей эту заботу, присутствует травматическое измерение. Элен Труазье приводит в пример пациентку, которая пережила слишком сильное материнское соблазнение: «Её очень внимательная забота ощущалась как пленительная привязанность». Во время многократного ухода за анальной областью эта пациентка испытывала сильный стыд и стыдилась, думая об этом, стыдясь того, что могла чувствовать её мать: «Мне было стыдно за её возбуждение».

Жан Лапланш предлагает концепцию «обобщённого (генерализованного) изначального (первичного) соблазнения». Он фокусируется на матери, которая бессознательно предлагает ребёнку загадочные означающие, как вербальные, так и невербальные, наполненные бессознательным сексуальным смыслом. Ребёнок сталкивается с загадкой: «Чего хочет от меня эта грудь, которая возбуждается, когда кормит меня?» Вы идёте дальше, опираясь на работы Элен Труазье, которая вводит понятие стыда. В приведённом выше примере речь идёт не о стыде ребёнка от возбуждения из-за чрезмерной заботы, а скорее о стыде от восприятия возбуждения, которое испытывает мать, ухаживая за ним.

Лапланш рассматривает развитие сексуальности у детей, изначально ограниченное инстинктом самосохранения, как внедрение сексуальности, привитой взрослыми. Я не разделяю точку зрения Лапланша. Я считаю, что у детей изначально существует сексуальная предрасположенность, которая формируется под воздействием груди и соблазнительного поведения матери. (Я считаю, что у ребёнка изначально есть сексуальная предрасположенность, которая сталкивается с грудью и соблазнительным поведением матери).

Да, восприятие материнского возбуждения придаёт заботе ценность инцестуозного сексуального обмена. Возбуждение матери может существовать и восприниматься, но чаще всего оно представляет собой лишь проективное приписывание матери возбуждения, испытываемого дочерью. «Стыд отражает невозможность контролировать всплеск импульсов, вызванный особой материнской заботой». В своей статье Элен Труазье подробно описывает различные клинические случаи, когда длительный уход за вульвой оставил свой след. Зачастую именно анальные манипуляции — клизмы, свечи и другие, — часто или даже ежедневно повторяемые, оставляют анально-эротический отпечаток, впоследствии придавая материнскую инцестуозную ценность сексуальным отношениям с мужчинами, лишенным запретов. Элен Труазье описывает тревогу своей пациентки по поводу проникновения матери в неё при возникновении сексуального желания: «Я не собираюсь каждый раз, когда мы занимаемся любовью, видеть мать между мной и [моим мужем]… Если она сможет проникнуть таким образом, она проникнет полностью и займёт всё пространство; меня больше не будет, и мы станем единым целым!» Пациентка, остановленная в начале сексуальных отношений лаской, вызывающей ласки матери, замирает и вынуждена возрождать своё возбуждение, вызывая фантазию о садистском проникновении партнёра.

Этот эротический отпечаток матери оставляет тень гомосексуального инцеста. Угроза пассивного владения матерью может, таким образом, занимать значительное место в развитии и усвоении женской сексуальности. Она становится препятствием для материнской идентификации и, в любом случае, может значительно её осложнить. Этот материнский эротический отпечаток является формой «плотской индукции», связанной с функционированием частичных импульсов, в частности анальных, возбуждение которых происходит пассивно, без подавления их сексуальной цели.



Вы развиваете концепцию плотской индукции. Индукция, в её научном определении, — это производство энергии, которая перемещается из одного контура в другой или к нейтральному телу. Следовательно, происходит смещение возбуждения от тела матери к телу дочери.

В таких ситуациях сексуальность между матерью и дочерью не может быть преобразована в нежность, а эго не может присвоить себе это захватывающее его возбуждение, поскольку оно не может в нём активно участвовать. Дело может дойти до своего рода изъятия матерью анального контроля, запрещающего (не позволяющего) ребёнку становиться его агентом, что Жан Фавро называл анальной кастрацией.

Важно понимать, что этот эротический отпечаток матери на дочери, когда он превышает свою минимальную, инициирующую соблазнительную ценность, имеет тенденцию приписывать сексуальность функционированию такого-то частичного влечения, такой-то эрогенной зоны (связывать сексуальность с функционированием определённого парциального влечения, определённой эрогенной зоны).



Выше Вы говорили об умеренном непроизвольном соблазнении. Можем ли мы тогда предположить, что-то, что вы определяете как материнскую плотскую индукцию, может ли она также развиваться в регистре, отличном от травматического?

Да, в отличие от этих явлений ранней материнской плотской индукции, имеющей травматическое значение и организующей симптомы, мы видим и находим у наших пациентов совершенно иную форму плотской индукции, имеющую конструктивное значение и касающуюся развитой сексуальности, сотканной из всех частичных импульсов и приводящей в действие идентификации с глобальной личностью, чрезвычайно многообещающие движения идентификации.

«Нона Винсент» – название рассказа Генри Джеймса, ключевой темой которого является проблема актрисы, которая должна воплотить в себе женский образ в пьесе, которую ей предстоит сыграть. Драматург написал пьесу, центральная героиня которой, Нона Винсент, была вдохновлена одной из его подруг – обаятельной, умной и щедрой замужней женщиной, в каком-то смысле материнской. Пьеса поставлена, но актриса испытывает огромные трудности с перевоплощением в образ, несмотря на указания самого автора. На премьере пьеса принята неплохо, но актриса разочаровывает. «У неё есть талант, но она не видит Нону Винсент, не видит женщину, которую вы имели в виду», – говорят автору. «Её нет, она создаёт другой образ». Короче говоря, она не может идентифицировать себя с персонажем. И вот, о чудо, на втором спектакле всё меняется. Режиссёр был ошеломлён: «Она пустилась в новую интерпретацию, сделала настоящее сальто в воздухе. (…) это чертовски здорово…» Чудо произошло во время встречи актрисы и женщины, которая стала прототипом для этой роли. Актриса вспоминает их встречу: «Я не знаю, что произошло. Она просто сидела там, держала меня за руку и улыбалась мне; в ней был такт, изящество… У меня было впечатление, что она отдаёт мне всё; я принимала это, принимала. Я держала её перед собой, я впитывала её. (…) это было откровение. Она поцеловала меня, уходя, и вы можете догадаться, поцеловала ли я её. Мы были невероятно нежны…»

Эта безумная нежность, удовольствие, разделённое с моделью персонажа, позволило ей идентифицировать себя с ней. Произошло активное присвоение через удовольствие, открывающее путь к победоносному движению идентификации. Прямая встреча тогда имеет незаменимую ценность.



Если я правильно понимаю, то именно через эту чувственную встречу, окрашенную нежностью, актриса смогла идентифицировать себя с Ноной Винсент, плотской встрече, которая к тому же не перешла барьера возбуждения (не подавляла ее запретов)?

Да, продолжая свою мысль, я проиллюстрирую её другим примером, также взятым из литературы: это рассказ Гуго Фон Гофмансталя «Женщина без тени», который затем был переложен в оперное либретто, оперу с тем же названием, музыку к которой написал Рихард Штраус. Это не сказка, пусть даже и о фее.

Гуго Фон Гофманшталь, вероятно, был знаком с историей Адальберта де Шамиссо, «Человека, потерявшего свою тень», который потерял ее после заключения договора с дьяволом.

Гуго Фон Гофманшталь представляет себе не женщину, потерявшую тень, а врождённое отсутствие тени у феи. Эта фея, которую император сделал императрицей, женившись на ней, – дочь могущественного Принца Духов. За ней присматривает и оберегает её няня, своего рода собственническая материнская сущность, испытывающая отвращение к людям и не желающая, чтобы «её дитя» изменилось, что произошло бы, если бы она нашла тень.

Императрица фей – это, короче говоря, дочь Духа и женщина, испытывающая отвращение к мужчине. Посланник из мира духов наблюдает за императрицей и периодически приходит, чтобы убедиться, что между ней и императором не произошло «отвратительного» и что она «ещё не отбрасывает тени», то есть ещё не познала сексуальности и остаётся прозрачной: «Она отбрасывает тени не больше, чем если бы была сделана из хрусталя», – уточняет кормилица посланнику.



Гуго Фон Хофманншталь сказал: «Своей тенью человек возвращает земле долг существования». Так каково же символическое значение тени?

Без тени эта императрица не может родить ребёнка любимому мужчине – императору, который женился на ней, – и страдает от этого. Чистая, божественная, пока у неё нет тени, она одновременно боится её обрести: «Неужели я так низко пала, что должна превратиться в животное и отдаться в жестокие руки людей?» Именно тень делает её истинной женщиной, принимая животную составляющую любой сексуальности.



Можно ли сказать, что переход молодой девушки в состояние женщины совершается путем отказа от идеала чистоты, целомудрия?

Действительно, быть женщиной без тени очень похоже на идеал, который более или менее присутствует в подростковом возрасте и порой весьма навязчив. Возникает вопрос: является ли это частью пути идентификации каждой молодой девушки или женщины? Возможно, это наследие латентного периода: оставаться маленькой феей, любимицей отца, прозрачной, всемогущей, наделённой всеми силами, но не проявляющей их, способной представить себя, пусть даже мимолётно, во всех возможных ролях, и всё это без необходимости «превращаться в животное, чтобы отдаться в жестокие руки мужчин», то есть идентифицировать себя с женщиной, «соитируемой отцом», с матерью в физическом проявлении сексуальности. Разве каждая маленькая девочка не немного обидчива, не боится этой неразличимой тени, женственности, которую она должна присвоить? И разве не мечтала она оставаться «выше этого» в лазури прозрачности?

Это напоминает мне практику русской секты кастратов, скоптов, развивавшуюся почти полтора века. Абсолютный культ чистоты заставлял их, чтобы сохранить «чистоту», кастрировать себя раскалённым железом, а женщины секты ампутировали себе грудь.

В этой перспективе религиозное призвание, возможно, могло бы стать воплощением идеала женщины без тени: быть супругой Бога и обрести вечную жизнь ценой сексуальности и материнства. Разве многие молодые девушки, страдающие анорексией, не отвергают свою тень всеми силами? А среди некоторых женщин, оставшихся одинокими, разве связь с неким князем духов не удерживает их от животной сущности сексуальности и деторождения? Анна Фрейд оставалась связанной со своим отцом, «князем духов», если таковой вообще существовал, и принесла ему в жертву сексуальную жизнь и материнство, которые она могла бы познать с другим мужчиной. Более того, нет уверенности, что её гомосексуальные привязанности, будь то к Лу Андреас Саломе или к Дороти Берлингем, включали в себя откровенно сексуальные отношения. А как насчёт «квир», «транс» и других обозначений? Могут ли они быть воплощениями этого идеала, который своей прозрачностью стирает сложность и парадоксы женственности, особенно среди молодых девушек, называющих себя «транс» и готовых удалить грудь и внутренние половые органы? Разве для этих девушек это не просто желание принадлежать к другому полу, а прежде всего вопрос избавления от своей тени?



Моник Быдловски интересуется тенью как необходимостью, необходимостью (исполнения) долга, циркулирующего между матерью и дочерью, долга дара жизни. Вы же, со своей стороны, добавляете измерение животного начала к вопросу о связи, объединяющей мать и дочь вокруг телесного.

Действительно, этот идеал пребывания «без тени» контрастирует с трудностью придания формы, исходя из этого идеала, проекту, который не может быть идеальным, поскольку необходимо интегрировать животность, которая основана на телесности, которая ощущается скорее, чем воспринимается, и которая многочисленна и противоречива. Зависть к пенису, превращающая маленькую девочку в «пацанку», инвестирующую фаллические ценности, предстаёт тогда как эквивалент фетишистской инвестиции: инвестирования желания в анатомический элемент, который несёт в себе мальчик «у меня его нет, но он будет или он у меня был» для того, чтобы избежать этой тревоги носить в себе неизвестный потенциал, который невозможно развить в идеал, из осязаемых и, следовательно, неидеальных анатомических элементов. Не имея видимого органа, представление о пенисе внутри неё приводит девочку к тому, что она придаёт фекальным массам значение, связанное с пенисом: «анальный пенис». Это одна из инфантильных и творческих сексуальных теорий, особенно женская (но не только).[1]



Лилиан Абенсур пишет, что зависть к пенису у девочек — это своего рода «защита от того, что представляет собой сексуализированное тело матери». Вы так это видите?

Вот что я скажу об этом: это желание пениса имеет то преимущество, что оно является чистой фантазией и способствует психическому развитию сексуального влечения. Таким образом, это желание пениса имеет ценное защитное и организующее значение, которое постепенно выражается в способности проявлять власть, в желании воспользоваться пенисом сексуального партнёра, в желании иметь ребёнка, в желании перейти от желания пениса к желанию получить удовольствие от его обладания... Не забывая, конечно, и о ценности анального секса для преодоления животного начала.

Идеалы, выходящие из тени, постепенно обретают поддержку временной организации, поддерживаемой завистью к пенису, фаллической программой, развиваемой девочкой. Смысл, придаваемый опыту, постепенно проживаемому с обоими родителями, эволюционирует по мере того, как эти движения выходят из тени, а родители поддерживают эти идеалы или некоторые из них. Мишель Де М’Юзан говорил, что «идеал эго — это фаллическая программа матери» — формулировка, несомненно, слишком сжатая, но ясно указывающая на важность материнской «фаллической программы», наследницы зависти к пенису, в формировании идеалов девочки. Фаллическая, или антифаллическая, программа матери, очевидно, играет столь же важную роль для мальчика.

Но вернемся к нашей императрице. Эта фея, стремящаяся вырваться из своего состояния, преодолевает внутренний конфликт с помощью своей кормилицы, которая, по сути, является ведьмой. Она ниспровергает её, сделав эту грозную надзирательницу своим союзником. Вдвоём они отправляются на поиски смертного, у которого можно украсть её тень. И находят её в лице прекрасной жены красильщика Барака. Она, не желающая иметь детей и отказывающаяся от мужа, короче говоря, не желает своей тени. Поэтому она и станет главной жертвой. Старая кормилица и императрица входят к ней в дом и обещают ей приезд высокопоставленного человека, якобы без ума, влюблённого в её красоту.



В этой сказке мы замечаем, что ни один из персонажей не назван по имени, за исключением красильщика Барака, к которому обратится фея. Они представлены с точки зрения их функций – императрицы, кормилицы, императора, – как будто самым важным было их символическое воплощение.

Действительно, именно так и происходит захват тени: этот уважаемый человек на самом деле принадлежит к миру духов, он — «эффрит». Он приходит, сгорая от желания: «Он был, необычайно красив», и в его глазах «морщились бездны того, что навеки запретно». Он захватывает прекрасную красильщицу, которая отдаётся ему. Императрица, «словно сама проникнув в душу красильщика, при мысли о том, что эта женщина подвергнется объятию такого демона (...) захотела привлечь красильщика к себе, и та даже не заметила, что впервые обнимает человека. Красильщица безвольно отдалась в объятия императрицы; её глаза видели только эфрита, она полностью растворилась в нём. Невероятное волнение сотрясло императрицу с головы до ног. Она едва понимала, кто она такая... «... её чистая сила начала покидать её (...)... со всем её пылом, в ней поднялся зов к красильщику Бараку...», который только что вошёл в комнату. Её желание, таким образом, устремляется к мужчине той женщины, которую она только что держала в своих объятиях, «эфрит исчез». Именно оргазм императрицы от соприкосновения с женщиной, которую она держит в своих объятиях, создаёт ей тень. Она отождествляет себя с женщиной, «соитуемой отцом», которая желает мужчину.

В противовес ее тени красильщица обретет вечную красоту, вечную молодость ценой утраты сексуальности, деторождения, кормления грудью и... мира аффектов и сопутствующих им представлений. Конечно, это история, разворачивающая фантастический сценарий.



Таким образом, этот сценарий позволяет нам перейти от прозрачности к плотской глубине посредством гомосексуальной фантазии. Не могли бы вы пролить свет на её структуру?

Если следовать подходу императрицы, её завоевание начинается с целомудренной любви к императору, который женился на ней и которому, как она считает, она должна родить детей. Оставаться чистой, незапятнанной и без тени, прозрачной, ничего не скрывающей, оставаться дочерью Принца Духов, фантазией о девственности – вот идеал, от которого, как она чувствует, ей следует избавиться. Именно через гомосексуальные поиски она преуспеет в покорении тени, своей тени. Она модифицирует свой запрещающий Имаго, свою служанку, и делает её своей сообщницей. Благодаря вмешательству соблазна, духа, эффрита, который занимает место мужчины, она овладеет тенью прекрасного красильщика. Она ещё никогда не испытывала гомосексуального контакта и впервые обнимает женщину, и она – женщина, которая не боится соития. Она не только обнимает её, но и сопровождает в соитии, пока не испытает «невероятное волнение», то есть оргазм, переживаемый как бы через резонанс. Поэтому она отождествляет себя с женщиной, которая отдает себя ей, в то время как ее активно «соитует отец», в данном случае — дух (вроде папы...), который играет роль мужчины.

Гомосексуальная любовь к матери здесь выступает как то, что позволяет идентифицировать себя с ней в половом акте с мужчиной и обрести в этом опыт удовлетворения. Можно ли считать, что в обычной жизни именно через эту «фантазию об императрице» происходит покорение тени? Может ли это быть мастурбационной фантазией, которую мы могли бы считать изначальной фантазией женственности?



Итак, как же сконструирована эта мастурбационная фантазия, открывающая доступ к женскому началу?

Она могла бы быть построена по сценарию мастурбации, который схематично выглядит следующим образом: провоцирование оргазма посредством представления себя в телесном контакте с матерью, пока она занимается сексом с отцом. Юная девушка играет активную роль, и, таким образом, победа над первосценой рассеивает мучительную тьму возбуждения, пережитого без удовлетворения. Это, в свою очередь, победа активности девушки по отношению к матери. Благодаря этой фантазии мастурбирующая девушка устанавливает психическую власть над матерью: она держит её в своих объятиях. Она активно переживает своё сексуальное возбуждение по отношению к матери, тогда как до этого телесная забота, обеспечивающая сексуальное удовлетворение, была получена, но не заслужена. В случае императрицы женщина активна, она осуществляет свой контроль над женщиной и становится соучастницей контроля красильщика над мужчиной. В мастурбационной фантазии, которую я отсюда вывожу, девочка совершенно активна. Это не «убийство матери», а эротическое овладение её способностью к коитусу. Идея убийства замаскировала бы инцестуозный аспект фантазии.



Чтобы стать женщиной, юной девушке, помимо процесса идентификации, необходимо овладеть способностью своей матери к половому акту. Вы подчёркиваете активное телесное измерение этой конструкции. Как девочка переживает это завоевание женственности?

В завоевании женственности через гомосексуальность по отношению к матери присутствует постыдная женственность, та, что накладывает эротический отпечаток матери на дочь, в понимании Элен Труазье, и виновная женственность, но взрослая благодаря этому, обретённая в процессе отрыва от матери её тени, её женственности. Другая сторона, отцовская сторона завоевания, была очень хорошо описана Катрин Шабер: меланхолическая женственность. Я соблазнила отца, это не он соблазнил меня, я ответственна за это. (Также было бы уместно упоминуть о виновной женственности, возможно, это было бы точнее, чем прилагательное «меланхолическая», которое относится к тяжёлому депрессивному опыту).

Когда Фрейд, находя это упрощение несколько поспешным, приравнивает женское начало к пассивности, а мужское – к активности, он преуменьшает способность мужчины к пассивности и поспешно отвергает женскую активность. По сути, это уподобление не выдерживает никакой клинической проверки, даже самой поверхностной. Мне кажется, что, характеризуя женское через пассивность, а мужское – через активность, Фрейд, по сути, выражает свой страх перед женской активностью, страх перед женским контролем – контролем своей собственнической и, несомненно, соблазнительной матери – и, с другой стороны, свой симметричный ужас перед мужским подчинением, вплоть до того, что он становится «биологической скалой», о которую спотыкается анализ мужчин. Это форма фобии, связанная с женским контролем, которая характеризует женское как пассивное.

Конечно, биология навязывает женщинам телесные переживания, которые психологически могут быть пережиты только пассивно, например, менструация или течение беременности. Но женская сексуальность абсолютно активна. Женственность активна не только в возможном фаллическом режиме, она активна посредством использования всех своих средств контроля: соблазнения, речи, одежды, рук и всего тела, а также проявления своих желаний. За исключением ситуаций принуждения, в сексуальных отношениях женщина пассивна только если мы хотим видеть её такой. Обхватывание пениса совершенно активно, независимо от используемой части тела. Влечение активно, и пульсационный поток, используемый в сексуальных отношениях, не менее активен, будь то у мужчин или у женщин. Пассивность – это результат удовлетворения, которое, будучи достигнутым, позволяет пассивно переживать испытываемое блаженство. Другая форма пассивности – пугающая, которую нам предписывает травма.


Библиография

Abensour, L., «Тень матери». RFP 2011/5, том 75

Bydlowski, M., 2008. «Первичное бесплодие», в книге Children of Desire . Odile Jacob

Freud, S. Three Essays on Sexual Theory, Gallimard, 1987.

James, H. «Nona Vincent», Complete Stories III, La Pléiade, Gallimard, 2011.

Laplanche, J., 1987. «Первоначальное соблазнение» в книге New Foundations for Psychoanalysis. Париж. PUF.

Troisier, H. «Эротический отпечаток матери на дочери», Rev. French Psychoanalysis. LVIII, 2003, № 1. с. 65.

Фон Хофманншталь, Х. «Женщина без тени», в сборнике прозаических произведений, La pochothèque, 2010.

[1] У мальчиков, когда мы говорим об убийстве отца, речь идет о фантазии о присвоении отца, о его власти посредством сексуального обладания, мужского инцеста, которые идея убийства делает невидимыми.