01 ИЮЛЯ 2026 ГОДА



ИСТЕРИЯ И ИСТЕРИЧЕСКАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ. ОТ КОНВЕРСИИ КТ ПСИХИЧЕСКОМУ ЗАРАЖЕНИЮ.



Бернар ШЕРВЕ (Bernard CHERVET)*

16 rue Jacques Callot, 75006 Paris / 39 rue du Professeur Florence, 69003 Lyon – bernard@chervet.fr

*Психоаналитик, действительный член-обучающий аналитик, бывший президент Парижского психоаналитического общества (SPP), научный секретарь Конгресса франкоязычных психоаналитиков (CPLF), представитель в Совете (Board) IPA, представитель в Бюро (ExCom) IPA.



Перевод психоаналитического терапевта, супервизора, ведущей терапевтических групп Груздевой М. А. При перепубликации указание переводчика обязательно.

Причины, лежащие в основе этимологии термина «истерия» (от греческого hustera: «матрица», «матка»), актуализируются в факте рассмотрения истерии как матрицы психоанализа. Такой эффект психического заражения (контагиозности - заразительности) является частью семиологии истерии, но остается загадкой.

Сновидение, прообраз галлюцинаторного исполнения желания, представляет собой ночную «эгоистичную», неконтагиозную (не заразную) деятельность. Оно осуществляет регенерацию либидинальных катексисов (инвестиций). Оно может стать контагиозным (заразным), как только потребность рассказать о нем становится настоятельной из-за того, что оно не смогло выполнить свои функции. Из этой ситуации нехватки рождаются онироманты (толкователи снов). К тому же, дневное желание поспать-помечтать легко передается через зевоту.

Психическое заражение обычно приписывается родовому желанию галлюцинаторно исполнить какое-либо бессознательное эдипово желание посредством инфантильной сексуальности. Это то, что происходит в дневное время благодаря конверсии в истерические симптомы. Но почему эта динамика сопровождается идентификацией и формированием групп вплоть до того, что становится путем вхождения в коллективную психологию?

В процессе сеанса истерическое заражение закладывает первый этап психической работы, этап регрессии к инфантильному и контрпереносу, следовательно, этап истерической идентификации (Braunschweig et Fain, 1976). Этот первый этап является этапом замещающих интерпретаций, которые обогащают предсознательное. Он имеет место в ходе любого лечения, но является недостаточным. Должен наступить второй этап — этап разрешающей интерпретации (Chervet et al., 2012), которая передает отказ от галлюцинаторного исполнения.

Заражение связано с устранением отказа, прелюдией к регрессивным удовлетворениям, которые предвещают трансгрессивные (нарушающие запрет) удовлетворения. Инцест в рамках психического функционирования требует предварительного убийства императива отказа. Там разворачиваются три утверждения эдиповой логики. Убийство отца открывает эту трансгрессивную динамику, которая продолжается через инцестуозную дезорганизацию, а затем через кастрацию. Трансгрессия заключается в том, чтобы не совершать психическую работу. Чувство угрозы и тревога выполняют функцию сигнала тревоги и призыва к повторному катексису (инвестированию) отказа.



Истерия и истерический невроз

Часть фантазма, лежащего в основе наименования «истерия», продолжается в идее о том, что она стоит у истоков психоанализа, скрывая под этой генеративностью эффекты блуждающего наслаждения, приписываемые внутреннему органу, который мыслится как странствующий. Эта инфантильная сексуальная теория поддерживает примат фаллоса и отвергает вопрос нехватки в том виде, в каком он соотносится с различием полов. Приписывая женщинам половой орган внутри них, она относит истерию к женскому роду. Но этого недостаточно, чтобы обеспечить отрицание травматического характера пары «имеющий/лишенный». Женщины-истерички должны, кроме того, ориентировать свой половой орган на генеративность и делать свое наслаждение сдержанным, иначе они рискуют подвергнуться очернению. История истеричек напоминает нам об этом — от аутодафе тех, кого подозревали в связях с Лукавым (Дьяволом), до их исчезновения из классификации психических расстройств (DSM-5), предложенной АПА (Американской психиатрической ассоциацией).

Психоанализ подошел к истерии через призму истерического невроза, что позволило разработать теорию неврозов. Роль «психического механизма» была признана, но роль истерической динамики в запечатлении психического функционирования в теле осталась нерешенной. Благодаря механизму конверсии истерия лежит в основе телесной чувствительности, эрогенности и аффектов. Некоторые психоаналитические теории предполагают, что человеческое мышление проистекает из первичной спонтанной чувствительности. В созвучии с эмпиризмом Локка и Юма, для которых чувственный опыт является источником всякого знания, а также с сенсуализмом Кондильяка, они обходят стороной вопросы, поставленные психической работой, вовлеченной в возникновение эрогенности и ее камни преткновения. Некоторые авторы, например Бион, приписывают эту работу матери в форме «материнского ревери» (rêverie).

В случае истерического невроза истерия участвует в форме симптома в реализации галлюцинаторного наслаждения, которое использует тело, и конверсию. Именно Фрейд дал название конверсии способу транспозиции (переноса) бессознательных элементов, которая происходит на материальности соматического тела. Эта транспозиция-конверсия создает сексуальные катексисы (инвестиции) органа. Десексуализация части сексуального потенциала органа закладывает основу чувственной чувствительности тела. Эрогенное тело затем удваивает соматическое тело (Chervet, 2010). Там, где есть или было сома (soma), должно возникнуть тело. Чувственные катексисы обеспечивают сдерживание, которое противостоит влечению к угасанию через сексуальный орган.

Эротическая жизнь возвышает этот регресс чувственности к половому органу через наслаждение. Однако сохраняется противодействие тенденции к угасанию, отсюда оргазм как ограничение этой регрессии и рефрактерность как угасание (малая смерть).

В истерическом неврозе бессознательное желание, таким образом, игнорируется и остается неузнаваемым. Конфликт на уровне вытеснения сопровождается образованиями вытесненного, запечатленными в теле в виде расстройств чувственной и аффективной чувствительности. Обычно это боли, судороги, параличи; двигательные, сенсорные и аффективные анестезии (знаменитое «прекрасное равнодушие»); а также всевозможные телесные и аффективные проявления (смех, слезы и т.д.), инсценировки (театральность, манерность и т.д.), противоречивые действия, актуализирующие ложные связи между симптомами и упоминаемыми мотивами.

Все эти симптомы свидетельствуют о конфликте между неадекватной эротизацией части тела и отказом от дневных галлюцинаторных удовлетворений, тогда как адекватным местом для галлюцинаторного режима является система «сон-сновидение».

Фантазм генеративности (способность порождать идеи), таким образом, возник не без причины. В случае истерического невроза речь идет о производстве симптомов, которые требуют интерпретационной работы для получения доступа к исполненным эдиповым желаниям и для освобождения различных видов чувствительности от фиксаций, которые их обременяют.

Клиническая практика подтверждает нам, что не существует невроза без расстройств телесной чувствительности и взрослой сексуальности. В ходе лечения, благодаря развертыванию истерической динамики, картография эрогенности меняется и высвобождает возможность получать от нее наслаждение.

Дифференциация между истерическим неврозом и истерической динамикой позволяет разработать метапсихологию неврозов и самой истерии. Она делает возможным признание существования вовлеченной истерической динамики, благодаря конверсии, в генезе телесной чувствительности, в установлении чувственности и эрогенности тела.

В обоих случаях ощутим процесс последействия (после-действия / après-coup). Истерические симптомы появляются согласно двухтактной логике. Второй такт «появление симптомов» следует за промежуточным периодом (entre-deux-temps), который, в свою очередь, следует за первым тактом индуцирующего «удара» (психической травмы).

Точно так же установление человеческой сексуальности происходит в два такта: такт инфантильной сексуальности и такт подростковой сексуальности, разделенные промежуточным периодом латентного периода.

Именно этот промежуточный период, который Шарко назвал периодом инкубации (он был современником Пастера), или периодом психической проработки, особенно заинтересует Фрейда как загадочная часть, оставленная нерешенной. Именно из этого интереса и родился психоанализ. Заметив, что сновидение представляет собой прообраз работы проработки в этот промежуточный период, Фрейд признает, что признает, что оно является частью нормального развития психики, непосредственно наблюдаемого на уровне сексуальности, между инфантильной сексуальностью и появлением взрослой сексуальности в подростковом возрасте. Промежуточный период является частью развития как период детства, называемый «возрастом разума» и переименованный в латентный период. Эта связь расширяет концепцию последействия (после-действия) на человеческое мышление в целом.

Истерическая динамика управляется этим двухтактным процессом последействия. Человеческая сексуальность представляет собой последействие, которое требует предварительного обоснования чувственности тела. После второго такта можно будет проследить обратный путь процесса последействия благодаря регрессии от чувственного тела к органной сексуальности. Постепенная ресексуализация чувственности составляет предварительные ласки (прелиминарии).

Истерия и человеческая сексуальность, таким образом, очень тесно связаны своей общей организацией в два такта с промежуточным периодом.

Сделав загадку промежуточного периода своим объектом исследования, Фрейд ввел новую дифференциацию между психоневрозами и актуальными неврозами, между семиологиями, задействующими психический механизм, и теми, которые его не задействуют.

С тех пор возникли новые загадки: загадка скачка между психическим и соматическим, а также загадка выбора органа, на котором происходит конверсия. Соматическая податливость или предупредительность (complaisance ou prévenance somatique) подразумевает притягивающее ядро травматического или даже актуального невроза — ядро, перекрываемое истерической динамикой. Другая загадка — это скачок соматического в психическое, то есть возникновение либидо и влечений.

Случай Сесилии (Фрейд, 1895d/2009) учит нас тому, что истерический симптом задействует язык, регрессия которого в телесное ощущение формирует язык тела. Как и в сновидении, происходит формальная регрессия от языка, но вместо ребуса в образах конверсия создает язык тела.

Телесное создается путем конверсии языковых формул в соматическое, а не путем скачка в соматическое. Обширное поле исследований родилось из этой дифференциации между телесным и соматическим. Истерические конверсии — это запечатления в теле (осуществляемые благодаря чувственной регрессии) влечений, связанных с языковыми формулами.

Доля истины, которая приписывает истерии генеративность, касается, таким образом, ощущений, связанных с конверсиями в теле психических содержаний и процессов. Могут быть использованы любые участки тела. Именно более или менее легкие корреляции между вовлеченными вербальными содержаниями и органами тела облегчают выбор органа (Groddeck, 1923/1979).

Эрогенные зоны — это те зоны, которые обладают избирательной притягательностью для конверсии дискретностей (прерывностей), свойственных психике, и для переживаний эндогенной нехватки в психике.

Следовательно, следует различать истерию и истерический невроз. Истерический невроз порождает скрытые галлюцинаторные удовлетворения в этой транспозиции-конверсии на уровне тела, в то время как истерия порождает ощущения, возникающие в результате транспозиции-конверсии, движимой императивом запечатлеть влеченческую активность в психике. Конверсия на материальную реальность сомы (soma) порождает тело.

С самого детства конверсия участвует в создании чувственности и аффектов. Она прокладывает чувственный путь для будущей чувственной регрессии. Что касается истерического невроза, он обнаруживает эдипов конфликт на уровне этого установления чувственной и аффективной чувствительности.

Тело является первым объектом транспозиции, первым местом сдерживания, противостоящим тенденциям влечений к угасанию. Как сдерживание, оно ответственно за мазохизм функционирования, скрытый за конечным появлением желания. Вся совокупность человеческого мышления, сновидение, симптомы, эротическое желание основаны на такой боли сдерживания.

Последняя строится в контакте с другими психиками, с психиками родителей, ответственных за уход за ребенком и его воспитание. Родитель — это Nebenmensch (ближний), который предлагает себя ребенку как психическая сила, которая помогает, и как идентификационная модель психического функционирования. Именно через такое предложение и приглашение к идентификации родитель включается в рост ребенка и определяет его через сообщения, которые он передает ему посредством ухода за телом, воспитательных правил, вербального языка и своих действий. Истерическое сообщение касается императива конверсии и необходимости организовать чувствительность согласно двухтактному процессу, который учитывает тенденции влечений к угасанию. Первые объекты выполняют функцию психического аттрактора (притягателя), дополненную функцией соблазнителя влечений. Они притягивают катексисы влечений как тела, так и объектов, и требуют их частичной десексуализации, закладывающей основу нарциссизмов: первичного, связанного с телом, и вторичного, связанного с объектами.

Таким образом, потребовался обходной путь через сновидение (Фрейд, 1900a/2003) с его специфической транспозицией, а именно на образы, чтобы галлюцинаторное исполнение желания было признано в симптомах истерического невроза. Сновидение — это промежуточный (между днями) обходной путь либидинальной регенерации. Доктрина сновидения представляет собой обходной путь разработки теории истерии и неврозов, между «Исследованиями истерии» (Фрейд, 1895d/2009) и «Случаем Доры» (Фрейд, 1905e/2006) — текстом, первое название которого было «Сновидение и истерия».

Своими эндогенными ощущениями и своими фантазматическими теориями динамики истерии и истерического невроза вынашивали будущее рождение науки о психике. Но чтобы сделать её возможной, потребовался дополнительный акт — разработка метапсихологии и интерпретация латентных мыслей и бессознательных желаний, подкрепляемых тенденцией влечений к угасанию. Именно благодаря тому, что они индуцировали подобную проработку и направляли своих терапевтов (знаменитое: «Но дайте же мне поговорить. Я согласна на это», — адресованное Эмми фон Н. Фрейду) (Фрейд З., 1895d/2009, с. 81), истерия и истерический невроз приняли участие в крещении аналитического метода и метапсихологии.

Пластичность проявлений истерии, их податливость, обратимость и внушаемость привлекли внимание Шарко. Мастер Сальпетриера, окруженный созвездием учеников, завороженных телесными сценами, которые ему удавалось запускать, воспроизводить и устранять с помощью гипноза, превратил это в театр, где сам был режиссером. Повторяя о своей телесной связи со скандальной клиникой истерии и защищаясь от её заразительности, они спасли свою авторитетность, сделав её объектом науки. Была выдвинута важнейшая дифференциация между психиатрией и неврологией.

Способность истерии идентифицироваться с преходящими конъюнктурными формами соматических патологий и с дискурсами коллективной психологии, её способность соблазнять своего гипнотизера возвысили её до статуса загадки психики и способствовали изучению «психического механизма».

Точно так же обострение телесных проявлений под воздействием гипноза выявило вовлеченность сексуального фактора в симптомы конверсии.

Термин «конверсия», конечно, неизбежно отсылает к состояниям обморока и к принятию мистического экстаза. Благочестие и приношение чувственного тела Богу-отцу облегчали интерпретацию, которая оставляла в тени стремление самому быть местом наслаждения первосцены — сцены «зверя с двумя спинами» объединенных эдиповых объектов.

В теории Шарко первый такт — это такт шока, то есть внешнего события, квалифицируемого как травматическое, за которым после определенного периода, чья длительность изменчива и непредсказуема, следует второй такт — такт истерических симптомов. Шарко, таким образом, наметил эскиз процесса последействия (после-действия). Фрейд же предложит шок сексуального характера, связанный с ранним соблазнением в реальной внешней жизни ребенка со стороны взрослого (neurotica); затем он трансформирует этот шок в шоковое качество, связанное с трансгрессивной направленностью сексуальных катексисов (инвестиций) со стороны персонажей, которые призваны содействовать психическому росту ребенка через его идентификации.

Концепция первого такта будет непрерывно эволюционировать. Последовательно будут приниматься во внимание вытесненный фантазм, его галлюцинаторная актуализация, негативное притяжение первичного бессознательного и, наконец, угасающее притяжение любого влечения. Отныне речь идет о трансгрессии законов психики в том виде, в каком её можно наблюдать на сеансе.

Эта интериоризация позволяет психоаналитикам продолжать работу через инфантильную амнезию, воспоминание, идентификации и различные модусы реминисценций, такие как сновидение, повторение, симптом, верование, убеждение, бред и т.д. Истерический невроз действительно страдает от реминисценций. Он повторяет камни преткновения процессуальности, имевшей место в детстве.

Таким образом, потребуется несколько этапов проработки, чтобы именно трансгрессия судьбы сексуальных катексисов (инвестиций) внутри психики, а также их поведенческое злоупотребление, связанное с дефектом фантазматического, были признаны ответственными за симптомы и смогли стать объектом теоретизации.

Эта трансгрессия, относимая к утверждению об инцесте, на самом деле является следствием другой трансгрессии — устранения императива проработки и отказа, причем устранение отсылает к другому утверждению: убийству отца. Эдипов комплекс представляет собой логическое развертывание в виде трех утверждений, где третье, кастрация, является логическим завершением двух предыдущих. Конверсия типичных сновидений в аффекты (Фрейд, 1900a/2003, с. 280-317) позволяет вывести это трансгрессивное эдипово развертывание, открываемое убийством императива отказа. Типичные аффекты — стыд, душевная боль и вина, представляют собой конверсию эдипова конфликта на уровне вытеснения. Эта логика задействована в создании симптомов истерического невроза.

Этиологические теории — религиозная (демонология), морализаторская (теория дегенерации, применявшаяся тогда к сифилису) и бактериологическая (теория заражения и инкубации) заменяются эдиповым конфликтом. Ни одной из них не было достаточно, чтобы объяснить заразительность истерии, лежащую в основе формирования групп одержимых, обвиняющих в одержимости. Сновидение Фрейда об инъекции Ирме (Фрейд, 1900a/2003, с. 142) является идеальной иллюстрацией такой инсценировки коллективного и связанных с ней вопросов вины перед лицом неспособности медицинского сообщества осмыслить истерию. В нем воссоединяются два аспекта, уже присутствовавшие в инсценировках Сальпетриера: конверсия с сексуальной символикой (большой зал, открытый рот на фоне окна, горло с его раковинами и слизистыми оболочками) и присутствие группы («много гостей, которых мы принимаем»; созыв многочисленных врачей-мужчин вокруг тела Ирмы).

Этот конфликт вины между очарованием и научной объективностью, между сексуализацией и десексуализацией, лег в основу бегства Брейера от притязаний Анны О., но также и в основу супервизии, которую Фрейд изобрел, попросив Брейера повторить ему историю болезни Анны О.

Именно благодаря своей способности к десексуализации мастер Сальпетриера и Фрейд смогли освободиться от соблазна, исходящего от истерии, и открыть двухтактную динамику генеза истерических симптомов. С этого момента гипноз больше не является необходимым, и может начаться концептуализация контрпереноса и переноса.